(Илья Кормильцев)

Она была создана, чтоб украсить собой чью-то ночь,
Крупная рыжая кошка из тех, что боятся росы 
Она избегала рук - чем тут можно помочь, 
И смеялась над тем, кто был смел с яростью летней грозы. 

И я вступил на порог, стремясь изменить сюжет,
Она зашипела в углу, когда я сказал: ты лжешь! 
Две сотых секунды на то, чтобы найти достойный ответ. 
Агаты ее когтей - хирургический нож.

И я отступил на шаг, предавая мужскую суть,
И ушел, как побитый пес, вытирая густую кровь,
Оставив в ее когтях, то, чего не мог не вернуть. 
Докурив бессонную ночь, я вернулся за этим вновь. 

Она улыбнулась так, будто знала все наперед, 
И вновь нанесла удар при звуке знакомых слов. 
Знакомая боль, она сильней незнакомой жжет. 
Я шел на третью казнь под грохот свинцовых висков.

Глаза заливала кровь, но память о лестнице той 
Уже не нуждалась в глазах, я был то ли глуп, то ли смел,
Я шел на нее, я шел, как пьяный христианский святой 
На берберийского льва, я, кажется, даже пел. 

Но однажды я спутал час и явился еще до зари. 
Истончав от бесчисленных ран, я был почти невесом,
Я раздвинул душой кирпичи, не касаясь закрытой двери,
Неслышим невидим никто я проник в этот дом. 

Я закрыл руками лицо, ожидая знакомый ответ, 
Но она спала в темноте, но она спала в забытьи. 
Я открыл глаза, этот свет, странный свет, без источника свет, 
Оставляя меня в тени, осветил мне ее черты. 

И при свете который светил я впервые смог рассмотреть, 
Что рубцы на ее лице - повторенье моих рубцов, 
Что на пальцах ее нет когтей - обоюдоострая плеть 
Таращилась рядом с ней зрачками тугих узлов.

И завершая триумф, я склонился, как хищник над ней,
Прагматик и грубый солдат, знающий хитрость войны. 
Но ангел, паривший над ней, успел мне крикнуть: не смей! 
И голос он свой воздвиг прочней крепостной стены. 

И я отшатнулся, и вдруг усвоил науку кольца, 
Я слышал шепот небес: Вера, Надежда, Любовь.
Это было мое Всегда, и оно хранило меня, 
И я исчез, словно дым, чтобы утром явиться вновь.